Версия для печати

---

О щедринском столе, рязанском фельетоне и прочем (Рябов И.)

 

«Крокодил» (журнал № 2 за 1951 г.)

В Рязани есть много достопримечательностей, которыми гордятся её патриоты. Приезжему человеку рязанцы покажут вросший в землю «дворец князя Олега» и музейные предметы, относящиеся к эпохе Евпатия Коловрата. Покажут рязанцы бревенчатый дом, в котором обитал их земляк поэт Яков Полонский, и сведут в здание, ставшее ныне музеем гениального физиолога И. П. Павлова, уроженца города. Что же касается деятелей печати в Рязани, то предметом их особой гордости является реликвия, находящаяся в стенах редакции областной газеты «Сталинское знамя». Когда нам довелось побывать в Рязани, хозяева редакции ввели нас в один из кабинетов и интригующими голосами спросили:

— Что вы здесь видите?

Мы перечислили инвентарь:

— Диван, обитый дерматином, два венских стула, этажерка, письменный стол…

— «Стол»! Каким будничным тоном произносите вы это слово —«стол»! Да знаете ли вы, как много в этом звуке для сердца нашего слилось?!

И, изрядно заинтересовав нас, хозяева торжественно объявили:

— За этим письменным столом работал в бытность его в Рязани Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин!

С чувством благоговения взирали мы на мебель, служившую во время оно любимому нашему писателю. Пережиток, именуемый завистью, заявлял о себе, когда мы видели восседающего за щедринским столом нашего современника, принимающего участие в редактировании рязанской газеты. «Тень Щедрина его усыновила»,— думалось нам. Какие перлы и адаманты публицистики можно создавать, вдохновляясь сознание того, что ты завладел письменным роддом великого русского писателя! Ведь вещи славных предков имеют дивную власть над потомками: они воскрешают дорогие образы и славные примеры, толкают нас к подражанию этим образам и примерам. И естественно, что, обратившись к комплекту газеты, делающейся за щедринским столом, мы искали в ней тот жанр, который составлял силу писателя: мы искали сатирическое в газете.

Мы не смогли взять на себя бремя историографов рязанской газеты и углубиться в далёкое прошлое, а ограничили своё исследование последними месяцами 1950 года. В июле столбцы газеты были украшены двумя фельетонами. В августе на этих столбцах фельетон не появлялся. Сентябрь был ознаменован появлением трёх фельетонных единиц. В октябре кривая жанра упала до одной единицы. Ноябрь и декабрь не были месяцами подъёма жанра. На протяжении двух месяцев фельетон возникал в газете дважды.

Таковы цифровые данные нашего исследования.

Они не доставили нам чувства удовлетворения, эти данные. Цифры обличали редакцию рязанской газеты в недооценке роли политической сатиры — острого оружия советской печати. Мы подумали, что наш современник, восседающий за письменным столом классика, не унаследовал от своего предшественника гражданской страсти к обличению зла и его конкретных носителей, что нет у него щедринского гнева в борьбе с сохранившимися до наших дней героями бессмертных книг. Они не только пребывают далеко за рубежами нашего социалистического Отечества. Конечно, такие фигуры, как глуповекий градоначальник Угрюм-Бурчеев, как Иудушка-кровопивушка, как господа ташкентцы или высокопоставленные помпадуры, характерны для некоторых заморских и заатлантических держав, и искать их сегодня в пределах Рязанской области уже не приходится. Но и в этих пределах ещё рано сдавать в музей оружие сатиры, оружие фельетониста.

Бедный фельетонист! Редактор рязанской газеты В. А. Орлов принимает меры к тому, чтобы фигура фельетониста, упаси Бог, не выдвинулась вперёд с газетных задворок. Фельетонисту разрешено говорить в четверть голоса. Его слово набирается петитом. Ему разрешено критиковать, придерживаясь табеля о рангах. Фельетонист извиняется перед теми лицами, которых он касается своим робким пером. Фельетонист расшаркивается перед героями, величает их по имени и отчеству. Он часто щекочет своему герою пятки там, где нужна пощёчина.

Второго июля на страницы рязанской газеты попал директор Василевской МТС Кузьмин. Мы узнали, что этот субъект рассматривал колхозы зоны МТС как свою вотчину, достоянием которой он может распоряжаться, как ему заблагорассудится. Он брал из колхозов пчелиные рои для своей пасеки, умыкал поросят и мелкий рогатый скот для личной животноводческой фермы, привёл на свой двор чужую корову. Мы узнаём, что «от его двора разносились по всей усадьбе мычанье, хрюканье, блеянье». Узнаём мы также, что Кузьмин выгнал из МТС дельного агронома и затравил хорошего механика. Наконец, нам становится известно, что директор, ушедший с головой в частное хозяйство, по сути, перестал заниматься порученным ему государственным делом, что с рабочими он обращается по-хамски. Ну, конечно, языком Щедрина надо было говорить об этом перерожденце! Но авторы фельетона Д. Хромов и В. Живетьев ведут свой рассказ в тоне гоголевской дамы, приятной во всех отношениях. «О числителе и знаменателе Николая Георгиевича» — так озаглавлен их фельетон. Авторы пускаются в словесную эквилибристику, кокетничают со своим персонажем, затемняют смысл очень ясного и простого дела, усовещивают жулика и бюрократа текстами из Толстого:

«…Мы не знаем, насколько хорошо знаком Николай Георгиевич с классиками русской литературы. Но, независимо от этого, уместно напомнить одно из высказываний Льва Николаевича Толстого, записанное его близкими. Он сказал, что человек подобен дроби. Числитель — это то, что человек действительно собой представляет, а знаменатель то, что он воображает о себе. Чем больше знаменатель, — тем меньше величина дроби. Если знаменатель бесконечность — дробь равна нулю».

Сие рассуждение и применяется фельетонистами к их герою в качестве самого страшного обвинения.

От него зверства ждали, а он чижика съел — так говорил Салтыков-Щедрин о кротких и беззубых существах, кои по штатному своему положению обязаны быть смелыми и зубастыми.

Ядовитое замечание сатирика возникает в памяти при чтении фельетонов в рязанском печатном органе.

Щедрин должен быть представлен в рязанской редакции не только письменным столом. Хотелось бы, чтобы боевой дух Щедрина витал в её стенах, чтобы благородные щедринские традиции вдохновляли местных сатириков, чтобы сатирическое оружие газеты не ржавело и не притуплялось.

Что же касается стола Михаила Евграфовича, то лучше будет переместить его из редакции в музей. Там он, кстати, и сохранится дольше.

Рябов И.

«Крокодил» (журнал № 2 за 1951 г.)

 

---